На деревне не зажгут огня

- Нет больше мочи терпеть, Сергей Владимирович, - открыл я ему как на духу свою беду. - Обознаюсь часто, принимая кого-нибудь в толпе за Колю Разумова, только на него похожего, да и то издали. И обрадуюсь, обознавшись: сейчас-то мне тезка и отдаст зажиленный им червонец, хотя и деньги-то давно другие. А после места не нахожу: надо же, Коля давно в мире ином, только бы приятное и хорошее о нем вспоминать, я на каком-то пустячном должке зациклился...

Несколько лет назад, отчаявшись избавиться от воспоминания, преследующего меня с 1982 года и стыдного моей душе, я напросился на прием к знакомому психоаналитику.

- Не забирай в голову, - разъяснив: - Ничего стыдного в твоем зацикливании нет. Ты ведь не хоронил Разумова, не видел его в гробу, потому подсознательно и не веришь в его гибель. И деньги, не отданные им, как связывающее вас звено, как надежда, что ты не обманываешься в том, что он жив и когда-то вдруг объявится. Это вроде соломинки, за какую хватается утопающий, понимая, что соломинка его не спасет... Прости, Господи, за не к месту сказанное! - тут же повинился Сергей Владимирович, потому что могилой Разумова стал Иртыш...

Не чуждый поэзии, психоаналитик знал и Николая Разумова, и его творчество, и о наших с ним приятельских отношениях. И дал такой совет:

А десять рублей он занял у меня без отдачи за год до гибели, когда мы вместе служили в рекламном агентстве "Радуга", запрятанном в подвальных помещениях под магазином "Восход", известным, наверное, каждому омичу своими внушительными размерами и сохранившимся по сей день. Теперь только отсечен от его торговой площади винно-водочный отдел, заимевший индивидуальный вход-выход, а в прежний мы частенько заглядывали с Николаем и посреди рабочего дня. На что наш рекламный начальник Борис Курносов, встречи с которым в радость мне и сегодня, смотрел сквозь пальцы, считая, наверное, пристрастие к алкоголю непреложной особенностью творческих людей...

"Я был заграницей "пахарь"

В пятнадцать лет я понял толк труда.

Впрочем, это тема отдельного разговора, а я и Разумов были в первую очередь довольны своей свободой и независимостью в агентстве, необременительными обязанностями, близостью "конторы" на улице имени вождя мирового пролетариата к мастерским Союза художников и к Дому Сорокина на Лермонтова. Здесь Разумова всегда привечали, а тонкий художник Владимир Бичевой был, пожалуй, единственным его настоящим другом. Когда же мы создавали рекламные тексты для местных газет, радио и телевидения, то частенько отрывались на восхождения из нашего теплого подвала в "Восход". Когда вместе, а когда и по очереди. "По очереди "предпочитал Разумов, вызываясь быть гонцом и не в свой черед. Это давало ему моральное право прикарманивать сдачу. Коля, что скрывать, был скуп и прижимист. Но не от жадности, а по природной крестьянской сути. Крестьянину на Руси всегда жилось тяжко, и боязнь "черного дня" запрограммировалась в генах поколений, а Разумов был исконно крестьянских корней, да и детство, отрочество и юность его в деревеньке Ростовке под Омском прошли даже не в бедности, а в нищете:

Мечтал о том - вот кончится страда,

И потому, как был заправский пахарь,

Единственная роскошная вещь, какая помнится мне на Разумове, - это его шуба. В ней он казался особенно огромным и внушительным, как боярин из времен Ивана Грозного. И явление Разумова на омских улицах в шубе изумляло прохожих, раскрывающих от удивления и восхищения рты. А Разумов шествовал, возвышаясь над всеми, будто не замечая эффекта, им производимого, и из-под распахнутых пол шубы шибал такой жар, что я ощущал его метров за пять от Николая. А если уж он обхватывал, радуясь встрече, в свои объятия - точно в парной оказывался. "Тятя сшил", - объяснял он любопытным происхождение шубы, умалчивая о судьбе собак, шкуры которых и пошли на эту шубу. Но его глаза выдавали страдание - помимо официального, Николай проходил и народный курс лечения от туберкулеза: собачьим жиром.

Куплю штаны и белую рубаху...

- Ваня, Петя, Толя! - если просто матросам. - Иван Иванович, Семен Михайлович! - если капитанам, и ему отвечают в жестяной рупор - мегафоны тогда были еще редки: - Коля, Николай, Николай Павлович, давай к нам!..

Разумов, казалось, зарабатывал по тем временам неплохо, но жил, обременный семьей, как и большинство советских людей, - от зарплаты до зарплаты, какую, насколько мне известно, до копейки отдавал жене. Выпивал же на заначки - на гонорары за стихи и корреспонденции в местных газетах. Работая в многотиражной газете Иртышского речного пароходства "Речник Иртыша", очень любил командировки, особенно на Север, поскольку и командировочных рублей оказывалось тогда в кармане погуще. И все они уходили на спиртное, а домом и столом служили ему суда пароходства, команды которых любили и всегда привечали корреспондента-поэта, а еще художника, поскольку он немного рисовал. Разумов же относился к речникам с нежностью. Сидишь, бывало, с Колей на берегу Иртыша, а мимо идет буксир или толкач, какой-нибудь теплоход. И Разумов, поднявшись во весь рост, да еще и на носочки привстав, кричит, размахивая руками:

Но познакомился я с Разумовым в конце шестидесятых - начале семидесятых годов, когда он служил корреспондентом в газете Омского района "Призыв". Ее, между прочим, прошли многие омские писатели, в том числе и я. "Призыв", выражаясь тогдашним слогом, можно считать кузницей писательских кадров Омска. Это было, пожалуй, самое либеральное печатное издание того времени с ежемесячными литературными страницами и публикациями почти из номера в номер стихов и прозы. Впрочем, и "Речник Иртыша" не чуждался литературы. Самым же уютным местом в "Призыве" была фотолаборатория. Разумов владел и фотоделом, а в лабораторию редакционное начальство совало нос редко, зная, что все равно не застукает своих подчиненных за бутылкой: снимки проявляем - дежурный ответ...

И иногда за Колей спускали лодку или шлюпку...

А жизнь ни коротко, ни длинно

Спиртное по поводу и без повода - обыденность того времени. В литературной среде и сейчас не дураки выпить, а тогда выпивка была вроде отдушины, когда только и можно поговорить по душам. Однако действительно наделенные талантом, как Николай Разумов, пили от безысходности:

У музыкального трамплина

Проходит. И конца ей нет.

И будет на двоих нам сотня

Мы встретимся через пятнадцать лет.

Ну, а пока, ну, а сегодня -

И по полста на одного.

Пятьдесят лет Николаю исполнилось бы в 1996 году. Погиб, напомню, он в 1982-ом. Значит, эти две печальные строфы написаны им в тридцатипятилетнем возрасте. А он все ходил в начинающих поэтах, когда посредственности, не стоящие и подметок стоптанных его башмаков, становились членами Союза писателей. А членство в Союзе давалоо пусть относительную, но независимость, в том числе и материальную. А главное, без удостоверения члена Союза писателей пишущий ни писателем, ни поэтом не считался. Я, скажем, в семидесятые-восьмидесятые годы печатался в лучших журналах Советского Союза, но нигде не работал, и меня буквально преследовал местный участковый милиционер, грозя посадить за тунеядство: "Вот будет у тебя бумага с печатью, что ты писатель, тогда другое депо". Мурыжили на этом основании и Разумова, когда он оставался без работы. Газетная же давно стала ему в тягость, хотелось полностью отдаться поэзии, но "инженеры человеческих душ", окопавшиеся в местной писательской организации, держали против Николая глухую оборону - им был опасен талантливый конкурент. Хотя внешне все обстояло вроде бы благополучно: его отечески похваливали, сулили протекции и рекомендации, а уж если судить по нынешним воспоминаниям тогдашней литературной тусовки, так все Разумову были близкими друзьями, в коих он души не чаял. Та же история, что и с Аркадием Кутиловым. Нет, "друзья" были просто собутыльниками. Николай был трагически одинок, да и город, понимал я уже тогда, так и остался ему чужд:

Ни лет, ни славы - ничего.

Холодный свет. Озноб и слякоть.

...Ночь. Город. Я совсем один.

- Гражданин,

Никто не скажет:

Не надо плакать...

Зачем вы так?

За окошком зима на полсвета.

Вообще-то на откровения Разумов был так же скуп, как и на деньги. Но если, загуляв, он уже не мелочился, готовый заложить и последнюю рубаху, то о чем-либо ему дорогом и близком не проговаривался ни в каких ситуациях. Потому о личной его жизни я почти ничего не знаю, а что мне известно - слишком интимно. Но тонкая лирика Разумова - его душа нараспашку:

У меня в жизни складного нету -

Гонит буря снегов вороха.

В одном из своих стихотворений Николай определил свою душу, как "невеселую". Но эта "невеселая душа" как бы распахивалась на Оми и Иртыше. Коля на их берегах светлел лицом, становился задумчив и тих даже пьяным. Он будто бы уплывал от компании, забывая подставлять стакан под пустеющую бутылку, за чем в иных местах следил строго, чтобы не оказаться обделенным и граммом спиртного. И однажды сказал:

Только складные два стиха.

Этот поэтический образ застыл в моей памяти. В творчестве Разумова, однако, он не застолблен. Но есть, осталось стихотворение Николая, от какого наворачиваются на глаза слезы:

- Я - как бакен. - Помолчав, уточнил: - Выброшенный на берег за ненадобностью...

Куда б бежать ни собирался.

Нет, никуда не убегу,

Я с давних детских лет остался.

На этом омском берегу

И все мое забудут имя, -

Пусть даже высохнет река

Что были до конца моими...

Здесь вечно будут берега,

- С диплом бы и я в редакторы книжного издательства пролез, и шлепал бы свои книжки, как шлепают их...- перечислил он фамилии.

А еще Николай очень жалел, что не хватает ему грамотешки, нет высшего образования. "Учиться никогда не поздно", - внушал я ему прописную истину, думая, что Николай наконец осознал, что искренность чувств в поэзии должна дополнять и высокая культура. Но незадолго до гибели он выразился более определенно, зачем ему понадобилось высшее образование:

Это была нравственная катастрофа поэта. А подвели к ней Разумова те, кто закрывал ему двери в издательства и редакции журналов. При жизни Николай только пару раз публиковался в журналах "Сибирские огни" и "Сельская молодежь", да в 1978 году позволили ему выпустить в коллективной кассете книжицу "Верю светло". Явно талантливая, она могла бы послужить ему "пропуском" в Союз писателей, который бы стал, скажу так, трамплином для нового взлета в его творчестве, но литературная среда, повторясь, не терпит тех, кто явно одарен, и мытарит одаренных до тех пор, пока не низведет до своего уровня. Особенно в провинции. Это мир, разрушающий личность. Сильные духом, как наши земляки Петр Ребрин, Вильям Озолин, Аркадий Кутилов или и ныне, слава Богу, здравствующий Александр Плетнев, противостоят ему до конца, а слабые спиваются, поглощаются им или уходят в бесконечность, как Николай Разумов. А еще, похоже, он знал, что его ожидает. Или, как часто случается у хороших поэтов, предрек свой исход:

" Я на гиблом стою берегу"

Что случится со мною, когда

Вы все знаете! Я вот не знаю,

Половодья большая вода.

Развернется по хмурому маю

За двойными замками квартир

Вас не тронет бедою стихия.

Вы не взглянете даже на мир,

К непогоде, как прежде, глухие

Я на гиблом стою берегу.

Где под брызгами, ветром и ревом

А уйти все равно не могу.

Ни любви не осталось, ни крова,

Что случилось со мною, когда

Вы узнаете, я не узнаю,

Половодьем большая беда.

Размахнулась по хмурому маю

На катере было трое, и катер, выскочив на стремнину Иртыша, врезался в баржу. Двоих позже предали земле, а Николай Разумов навсегда остался в водах реки, на которой ему хотелось быть бакеном. И ошибся он совсем на немного - погиб летом, а не в мае. Тридцати шести лет от роду...

Колледж-юбиляр свою историю увековечил в книге.

Юбилей медицинского колледжа.

Волшебный сундучок от "Сибнефти".

"От кое-чего лишнего на ПО "Полет" необходимо избавиться".

Праздник будет для всех.

Главная Экономика

0.0055

© h8records.ru. Администрация сайта: 8(495)795-01-39 гудок 160121.
Копирование материалов разрешено при условии ссылки на сайт h8records.ru.